Оправдание святой грешницы - 3

Issue #797, Author: Самуил Кур

Продолжение. Начало в №795, 796



4. Соррентийский бивуак

После возвращения из России Локкарта уволили из Форин Офис. Нашли ему какую-то утешительную должность, хотя не забыли о нем. Звонок из Австрии, из конторы предпринимателя, когда-то его помощника по миссии в Москве Хикса, выбил его из колеи. На следующий день он выехал в Вену.
Мура выглядела старше. У нее появилось несколько седых волос. В загородном доме Хикса, оставшись вдвоем, они несколько минут сидели молча.
- Как и чем ты жила эти годы? – спросил Брюс.
Мура спокойно изложила свою одиссею – аресты, Эстония, дети.
- Зарабатываю на себя и детей – перевожу русские книги на английский. По 6 книг в год. Перевела уже много книг Горького. Пишу. 3000 слов ежедневно. А ты?
Локкарт сбивчиво рассказал о себе. Особенно хвастаться было нечем.
- О, Боже!.. – прошептала Мура. И посмотрела Брюсу в глаза: - Не будем портить ту – возможно, единственную вещь и в твоей, и в моей жизни – которая была прекрасной. Это было бы ошибкой, не так ли?
Локкарт сидел молча, перед ним, словно в тумане, проплывала осенняя Москва 1918 года. Он понимал, что она права. Мура встала, взяла обе его руки в свои:
- Да, это было бы ошибкой.
Ее слова прозвучали твердо и окончательно.

Под оливами течет привычная неторопливая жизнь. Старик Везувий мирно курит свою трубку. В Риме издает указы только что победивший на выборах Бенито Муссолини. Но до Рима далеко.
Из окон виллы Иль Сорито виден залив, и этого достаточно для создания хорошего настроения. Первую половину дня Горький работает. Он задумал новый роман – огромное полотно, охватывающее 40 лет российской жизни. Это будет его Главная и Итоговая Книга. Он записывает на чистом листе заглавие: “Жизнь Клима Самгина”. И – посвящение: “Марии Игнатьевне…” Останавливается и задумывается. Будберг? Нет, это фальшивая фамилия. Бенкендорф? Никуда не годится. И аккуратно дописывает: “… Закревской”.
Мура ведет соррентийский корабль умело, обходя возможные рифы и в нужный момент работая за всех членов команды. Ее авторитет непререкаем. Многочисленные гости, в том числе из России, посещающие Иль Сорито, знают, кем она является для Горького, и уезжают, покоренные ее обаянием. Она по-прежнему вовлечена в массу различных дел, среди ее обязанностей - переписка и связи с издателями. Все финансовые поступления тоже стекаются к ней, и она старательно учитывает огромные расходы: оплата виллы и кормежки, а также дорогих затей Максима – любимого сына Дуки. Следит, чтобы дебит и кредит сходились. По-русски это называется – сводить концы с концами. А сводить их всё труднее.

Гонорары за издания в СССР выплачиваются крайне нерегулярно. Хотя в последнее время Буревестник революции все чаще и все дольше поглядывает в сторону Советского Союза, а к Западу обращен, скажем так – спиной. В ответ Запад, естественно, поворачивается к писателю тем же местом. Количество публикаций падает, тиражи снижаются. Жидкий денежный ручеек из зарубежных издательств практически иссякает.

Мура твердо придерживалась разумной экономии. Но хуже всех приходилось именно ей. Постоянно обитавшие на вилле члены горьковской семьи нимало не задумывались над тем, каким образом обеспечивается их благополучие. Нужны деньги – просто просили их. И Мура давала. Алексей Максимович симпатизировал Ходасевичу, и они с Берберовой прожили в Иль Сорито полгода. Приехав туда поздней осенью, покинули виллу весной – в апреле 1925-го отправились в Париж. Другим гостям тоже нравились вид на залив и обильный стол. Мура жила вместе со всеми, на равных правах со всеми. Но своих средств не имела. А в Эстонии ее ждали дети. И три раза в год она к ним уезжала.
Мария Игнатьевна Закревская была женщиной гордой и независимой. Она предпочитала в любых ситуациях выглядеть уверенной в себе и благополучной. Горький очень ценил ее. В то же время ее отъезды из Сорренто раздражали его. Мура решила показать Дуке своих детей – Павлика, Танюшу и дочь старшей сестры Аллы – Киру, которую она еще раньше забрала у Аллы ввиду ее болезни. В 1925-м она привезла всю троицу в Сорренто. Дуке дети понравились. Он им тоже.

В том же году в Берлине Крючков расстается с Андреевой. Теперь он может себе позволить это. Великий пролетарский писатель требует постоянного надзора, и это отчетливо понимают в ОГПУ (бывшем ГПУ, бывшей ЧК). В окружении Горького нужен свой человек. На Муру рассчитывать нечего – даже будучи на Лубянке, она ни слова не сказала о делах и связях Локкарта, хотя наверняка знала много. Выбор пал на Крючкова – Горький знал его давно и ценил. А, главное, доверял – значит, никаких подозрений у Буревестника не возникнет. Крючкова назначают секретарем писателя.

На деятельности Муры это назначение никак не сказывается. Она продолжает заниматься тем же, чем и прежде. И опять всё тихо, идиллия под оливами продолжается. Кончилось лето, и внезапно на берегу Неаполитанского залива взрывается вулкан почище Везувия: Мура признается в письме к Горькому, что разлюбила его, несмотря на то, что она понимает, как ей нужен Горький и как нужна ему она.
Чувства клокочут в Дуке, он бросает в ответ обвинения, он заявляет: «Лучше нам разойтись». У нее вырывается: “У меня столько нежности [к Вам]…” У него – “ибо – я ведь люблю Вас, ревную и т. д.”…
Что случилось? Почему Мура пошла на такой, по сути, самоубийственный для нее шаг, который должен был привести ее к полному разрыву с Горьким? Ведь ей было хорошо в Сорренто!

Имелась на то причина. Локкарт вдруг осознал, что Мура лгала ему о своих успехах, чтобы не выглядеть неудачницей, и решил помочь ей. Он оставался опытным игроком на международной арене, его интересовали настроения в среде интеллигенции и эмигрантов. Мура с ее разъездами и знакомствами подходила для роли “ушей Локкарта” идеально. И она не была случайным человеком, от которого можно ожидать подвоха. Мура приняла предложение Брюса сразу. От нее требовалось просто передавать содержание услышанного. Взамен она получала источник пусть небольшого, но дохода. Она твердо знала: ее информация пойдет не во зло, а против зла. Однако ее отлучки из Сорренто стали более длительными. Дука злился и ревновал.

И тогда он предложил, чтобы Мура перевезла детей в Италию и поселилась с ними в Иль Сорито или рядом. Казалось бы, идеальный вариант. Но для Марии Бенкендорф он был совершенно неприемлемым. Несмотря на то, что она любила Горького и фактически была его женой. Дука видел в этой ситуации, в первую очередь, себя. Мария считала на два хода дальше.
Уехав из Эстонии, она с детьми ее теряла. Теряла с трудом налаженные отношения, а дети – бабушкину ферму, двоюродных братьев и сестер, привычную среду обитания. Родственники, Бенкендорфы, спокойно относились к ее связи с Горьким-эмигрантом, но ни за что бы не приняли Горького-большевика. А Мура хорошо знала своего возлюбленного – он обязательно вернется в Россию. Что тогда делать ей? А дети? А Кира и ее больная мама? Она не может их оставить, но и не имеет права увезти в непривычный и жестокий мир.

Значит, надо как-то сохранить существующее положение. И она решается на невероятный поступок – объявляет человеку, с которым делит кров и постель, дом которого стал ее домом, - что ее чувство к нему поблекло. Мура вызвала огонь на себя. Это был страшный риск. Если Алексей Максимович резко повернется и скажет: “Прощайте, Мария Игнатьевна, прощайте навсегда!” – значит, такова судьба.
Она знала, что он любит ее, что она – неразрывная часть его существования. С ней его мир устойчив, он уверен в себе. Знала и другое: это совершенно не означает, что ради нее он готов на всё. На всё он готов ради идеи, которая, овладев им, становится его повелительницей. А она сама? Она любила его?

Очень трудно ответить на этот вопрос. Женщина вырвана из своей среды. Из круга родных и дорогих ей людей. Судьба бросает ее, как щепку, по планете. Но есть один человек – странный, взбалмошный, щедрый, непоследовательный, эгоистичный, талантливый, сентиментальный, обидчивый, мнительный – и, тем не менее, невыразимо привлекательный. Человек, который ей нужен больше всех на свете, потому что с ним она – дома. Каким долгим бы ни было ее отсутствие, она неизбежно возвращается к нему. Это – любовь? Наверное.

Они не расстались. На берегу Неаполитанского залива восстановилась тихая, благодатная погода. Горький полностью погрузился в мир своего романа. Мура, как обычно, регулярно навещала детей, а в Сорренто стремилась оградить Дуку от лишних хлопот и ненужных дел.
В1927-м году в России публикуется первый том “Клима Самгина”. Сталин обращает самое пристальное внимание на Горького. Ему нужен этот человек, его имя для мощной поддержки своего восхождения на большевистский Олимп. Следующий, 1928-й год – год 60-летия Буревестника. Удачно складывается. Приехать на свой юбилей на родину он просто обязан, от таких предложений не отказываются. Сталин создает юбилейную комиссию. По высшему разряду.

Горький еще не знает, что в будущем году поедет в СССР. У него свои, семейные радости – у Тимоши родилась вторая девочка. Дука выписал в Сорренто Липу – Олимпиаду Дмитриевну Черткову, бывшую служанку Андреевой, а теперь акушерку и медсестру. Она будет помогать молодой маме.
Март 1928-го. Поток поздравлений заливает Сорренто. Телеграммы, письма. Все крупнейшие литераторы и деятели культуры шлют своему собрату пожелания здоровья и новых творческих успехов в воспевании свободного, гордого человека. Никто не забыл о юбиляре, несмотря на то, что он не очень жаловал Запад в последнее время. А тем, у кого могла бы оказаться слабая память, заблаговременно напомнила о важной дате Мура.

Через два месяца, в мае, воодушевленный Буревестник отправляется в Страну Советов. Ожидавший его на границе спецвагон движется до самой Москвы под несмолкаемые фанфары народной любви. Горького чествуют большие и маленькие вожди, ему поют дифирамбы и возносят до небес. Откуда ему знать, что это всё организовано? Он растроган. Он плачет от умиления.

Горький вернулся в Сорренто осенью, ему было чем поделиться с Мурой. О многом он говорил с воодушевлением, а то и с восторгом. Правда, поведал и о сомнениях и огорчениях. Через год, в 1929-м, во время второй поездки в Союз, писателя повезли на Соловки. 20 июля он приехал из Ленинграда в расположенный в бывшем монастыре лагерь, пробыл там два дня и уехал. То, что ему показали, по замыслу организаторов, должно было произвести на Буревестника неизгладимое впечатление. Под лозунгом “перевоспитания” уголовников (политических упрятали подальше), зэков снабжала первоклассными книгами библиотека, проводил репетиции театр, исполнял классическую музыку симфонический оркестр. Почетный гость увидел всё. И всё понял – ведь не был он ни слепым, ни наивным.

Безусловно, от опытного посетителя не мог укрыться достаточно высокий уровень и оркестра, и театра, и библиотечного фонда. Да его и специально демонстрировали. А это значило, что сидевшие в лагере исполнители – в высшей степени профессионалы, - артисты, режиссеры, музыканты, люди искусства. Из чего следовал неминуемый вывод: не вредители они со строек, да и не уголовники. Но! – рассуждал Горький, если они против советской власти, – их тем более надо перевоспитывать. Уж он-то хорошо знал, что в человеке борются темное и светлое начала – столько навидался в жизни, столько раз описывал это в книгах. Так что очерк о поездке на Соловки был написан им в благожелательных тонах.
...В апреле 1929-го Локкарт приехал в Берлин по своим делам. Среди прочего, он встречается с Мурой и обедает с ней в ресторане “Фёрстер”. И, в том числе, спрашивает о Горьком. Он решил окончательно расстаться с Западом, сообщает Мура, и посвятить остаток своей жизни образованию и развитию новой России. Большевики печатают его произведения миллионными тиражами. Русские молятся на него, как на бога. Локкарт слушал и думал о том, как своеобразен этот человек, который в 62 года убедил себя, что всё, против чего он выступал так резко, – тирания, применение силы, подавление мнения личности – может быть оправдано, если оно применяется ради создания нового, лучшего порядка...
В эти горьковские приезды на родину в числе его почитателей – и опекунов – появляется новая фигура: Генрих Григорьевич Ягода. Симпатичный молодой человек, из Нижнего Новгорода, земляк А. М. Горького. Это он и Соловки организовывал, и Беломорканал с зэками строил. Должность у него – зам. председателя ОГПУ, но фактически он становится хозяином этой конторы: председатель Вячеслав Менжинский болеет, после инфаркта сидит дома и учит персидский, чтобы читать в оригинале Омара Хайяма. А Генрих дело делает.

Горький уже связан вполне определенными конкретными нитями с СССР. Собственно, он бы уже сейчас остался в Союзе, но есть два «но»: Сталин и Мария Игнатьевна. Он понимает, зачем его зовут, понимает, что нужен вождю. Сталин ему неприятен. Но хочется осуществить свои замыслы – образование народа, издание книг, помощь талантам, а значит, надо идти на компромисс. Точнее, надо просто прикинуться, ведь главное направление в стране – верное, а огрехи всегда бывают. Сталин слишком высоко поднялся и слишком много мнит о себе. Надо его переиграть. Когда-то, еще в 1920-м, он, Горький, сказал Чуковскому: «Никогда прежде я не лукавил, а теперь с нашей властью мне приходится лукавить, лгать, притворяться. Я знаю, что иначе нельзя». Тогда он уехал, сейчас возвращается. Самый подходящий момент – лукавить и гнуть свою линию. Горький начинает Большую Игру. Ставка – стать во главе интеллектуальной жизни и использовать это положение для своих целей.

Сталин попыхивает трубкой. Ему – 50. Ему нравится год 1929-й. Он разобрался со своими соратниками. Он укрепился в положении преемника Ленина. Он запускает первую пятилетку. И он заполучил Горького. Тот еще, правда, цепляется за свою итальянскую виллу, но душой он уже здесь, в Москве. Хотя с ним надо держать ухо востро. Сталин говорит очень близкому ему человеку, редактору «Известий» Гронскому: «Он честолюбивый человек. Надо привязать его канатами к партии». И вождь начинает свою Большую Игру. Ставка – с помощью Горького убедить мир в величии социальных преобразований, во главе которых стоит он – И. В.Сталин. Гронский позже напишет, как И.В. «артистически разыгрывал дружбу с Горьким, на самом деле не доверяя ему».

Но есть еще одна причина, которая держит Дуку в Италии – Мура. Он привык к ней, лучшего собеседника не найти. Ее советы чаще всего разумны, практичны. В конце концов, он любит ее, черт побери, эта женщина нужна ему как женщина – сколько бы он ни упрекал ее. Но ведь почти очевидно, что она не поедет с ним и детей не оставит. Где выход? Пока что Горький берет тайм-аут – в следующем, 1930-м году, он остается в Сорренто.

Мура оказывается в сложном положении. Она понимает, что Горький по сути своей – не эмигрант. Его не удержать. Что же делать ей? Ехать с Горьким? В СССР у нее не будет ни имени, ни работы, ни статуса. Даже – что немыслимо! – если ей позволят выезжать, то малейший сбой в отношениях, и дверца захлопывается. Она всё это уже испытала однажды. А на Западе ее живой ум, дар общения, эрудиция, знание языков – несомненный капитал, который обеспечит заработок. Как бы ее ни влекло к Дуке, пешкой она быть не согласна. Мура начинает свою Большую Игру. Ее ставка – найти опору на Западе и в то же время не потерять насовсем Горького. В 1929-м, впервые после той бурной осенней ночи 20-го года на Кронверкском, Мура решает встретиться с Уэллсом.

Она ловит его в Берлине, где тот выступает с лекцией. Уэллс искренне рад и тотчас же приглашает секретаршу Горького к себе в гостиницу. Нельзя сказать, чтобы Эйч Джи к тому времени был совсем свободным человеком. Но Мура помнила, какими глазами он смотрел на нее. За два года перед этим он похоронил свою вторую жену, Джейн, которую очень любил. А теперь у него была связь с Одетт Кеун, дамой эксцентричной и вспыльчивой. Отвязаться от нее было не так просто. Но Мура отнюдь не торопила события – она не собиралась сбегать от Горького.

Дука в Иль Сорито продолжал собственными руками ковать цепочку, привязывающую его к СССР. Генрих Ягода прислал в Сорренто материал о процессе против очередных врагов советской власти – так называемой Промпартии. Не верить ему трудно – видные ученые сами признались во вредительстве. И Горький с полной убежденностью пишет статью «Если враг не сдается – его уничтожают», которая тут же появляется одновременно в «Правде» и «Известиях».

В 1931-м году он в третий раз отправляется на лето в СССР. Пытается в чём-то переубедить Сталина. Иногда вождь с ним соглашается. А Буревестник вступается за писателей, которые подвергаются нападкам – раньше за Пильняка, которого недолюбливал, теперь за Замятина, которого ценит. Замятина выпускают за границу, и Горький доверительно говорит ему на прощанье: «Уезжайте, уезжайте, а мы еще посмотрим, кто у нас здесь победит – этот – он жестом изобразил усы Сталина – или наши Ивановичи [Рыков и Бухарин]». Удивительные слова!

Между тем, вождь играет по-крупному. Он выделяет великому пролетарскому писателю в центре Москвы особняк, принадлежавший прежде купцу Рябушинскому, а также загородную резиденцию в Горках – ту самую, где провел последние дни Ленин. И то, и другое – с полной обслугой.
У Муры, как всегда, неизменные заботы, и год 1931-й в этом отношении показателен. Летом в Каллиярве она с детьми занимается заготовками на зиму. Потом – сенокос. Еще позже – сбор грибов. Ее сыну Павлу исполнилось 18, и его призывают в эстонскую армию. Условия в казармах жуткие, он заболевает тифом и чудом остается в живых. А во Франции Кирина мама, Алла Игнатьевна, не может жить без наркотиков и буйствует. Мура едет в Париж и определяет сестру на лечение в психиатрическую клинику. Вскоре та оттуда сбегает, лежит дома, не моется, ходит под себя. Мура опять едет в Париж, чтобы отвезти Аллу в клинику, при этом сестра пытается задушить свою спасительницу. «И всё это стоило денег», - грустно резюмирует Мария Игнатьевна в письме к Горькому.

Еще в 1924-м году Мура узнала о судьбе своей бабушки В. П. Борейши. Очень красивая, талантливая скрипачка, она жила в старости с незамужней дочкой в Полтавской области без средств, в комнатке с земляным полом и одной кроватью. Кормили их крестьяне. Через Е. П. Пешкову Мура сразу же стала помогать им – пересылать деньги, лекарства, теплые вещи и т. д. А в 1931-м году попросила Горького посодействовать их переезду в Эстонию: «Я беру их на свое иждивение». Так семья Марии Закревской в Каллиярве пополнилась еще двумя членами – почти 90-летней бабушкой, парализованной на обе ноги, и ее 67-летней дочерью. В 1936-м эта дочь напишет в письме Е.П. Пешковой: «Таких добрых и кристально чистых людей, как Вы и Мура, я никогда не встречала в течение моей долгой жизни».

У Марии Игнатьевны уйма дел, связанных с изданием книг Горького в Европе и Америке, и решает она их в Берлине. Она живет там в небольшой комнате вместе с Кирой. Ей удается устроить повзрослевшую племянницу на работу, а вскоре та находит и своего суженого. Это Хью Клегг, врач, редактор «Британского медицинского журнала». Свадьба состоится в 1932-м, в Лондоне. Мурины собственные дети тоже становятся старше. Начав учебу в эстонской школе, они продолжают ее за границей. Учитывая склонности Павла, Мура намерена определить его после армии в агрономическое училище, но уже в Англии.

В 1931-м году на берлинской улице Марию Игнатьевну сбило такси. Шрам на лбу останется на всю жизнь. Остальное заживет. Мура решает сменить место жительства. Она уезжает в Лондон, снимает там квартиру и получает английский паспорт, дающий право беспрепятственного выезда и въезда в страну. Сорренто перестало быть домом – Хозяина не бывает там по полгода. Остается ездить туда только зимой.
А как же Уэллс? Уэллс в порядке. Его последнее увлечение – Одетт зорко следит за своим возлюбленным. Эйч-Джи ее побаивается. Узнай она, что он стал поглядывать в другую сторону, непременно устроит всемирный скандал с обвинениями, слезами, заявлениями в прессе и прочим антуражем. Такая слава Уэллсу ни к чему. Хотя к Муре его тянет. А ведь он о ней толком ничего не знает. Чего ради она ездит к Горькому? Только секретарить, как она утверждает? Конечно, так он и поверил. Эйч-Джи и сам-то парень не промах. Пальцев обеих рук не хватит, чтобы пересчитать его женщин. Конечно, с Мурой приятно, но не надо ее монополизировать. Пусть удачно выйдет замуж, и пусть муж молится на нее и обслуживает. Так думал Уэллс

А пока отправил Одетт путешествовать по Египту. Те счастливые минуты, которые он провел, благодаря этому, с Мурой, сразили его наповал. «Я точно знал, что люблю теперь Муру больше, чем любил любую другую женщину» - запишет он потом в своем дневнике. Одетт, однако, возвращается из Египта.
А в СССР дым коромыслом: А.М. Горькому во время его очередной поездки в Союз в 1932-м году Сталин устраивает пышное торжество – 40-летие творческой деятельности (в 1892-м был опубликован первый рассказ А.М. – «Макар Чудра»). Тут же последовала лавина переименований – Нижний Новгород – в г. Горький, улицу Тверскую в Москве – в ул. Горького, это имя присвоили театрам, паркам, Литературному институту. И наградили Буревестника орденом Ленина. Горький юбилеев не любил, он понимал, что из него делают жупел. И не сказал ни слова благодарности родной партии и лично товарищу Сталину. У вождя была хорошая память.

А затем – последняя зима на соррентийской даче. Весной 1933-го Горький стал укладывать вещи – он уезжал в СССР насовсем. Один чемодан наполнялся по особой программе – то, что было связано с Марией Игнатьевной, то, что он передавал ей. Она увезет этот чемодан с собой.
Горький ставит условием своего возвращения на родину возможность для Муры беспрепятственно приезжать к нему из Англии. Сталин легко соглашается и поручает Ягоде техническую сторону дела – в кратчайшие сроки обеспечивать Марию Игнатьевну Будберг через советские посольства въездной визой. По просьбе Муры ее поездки должны держаться в секрете – эстонские родственники ни о чём не должны догадываться. О том, что ее заботит также, чтобы ненужные слухи не дошли до ушей Уэллса, она предпочла умолчать. Вождя такой вариант устраивает полностью: у Горького имеется официальная, законная жена, Е.П. Пешкова, и имя Буревестника не может быть запятнано никакими связями с посторонними, да еще зарубежными дамами.
8 мая 1933 года Горький со всеми домочадцами, в сопровождении двух советских писателей – С. Маршака и Л. Никулина – грузится в Неаполе на теплоход «Жан Жорес» и через Стамбул отправляется в Одессу. На родину.

Пока теплоход плывет... Через шесть десятилетий буря обрушится на Буревестника. Его будут обзывать всякими нехорошими словами. Будут обвинять в пособничестве Сталину и оправдании репрессий. Как-то незаметно отойдет в тень то, что написал этот крупнейший и талантливейший писатель. У читателей нынешних книг о нём, мало знакомых с той эпохой, может создаться впечатление, что советские писатели в очереди стояли, чтобы высказать Сталину гневные слова об издевательстве вождя над народом, один только Горький всё восхвалял. Легко и просто сегодня, сидя на испанском или французском курорте и попивая немецкое пиво, возмущаться поведением великого, нестандартного человека в Советском Союзе начала 30-х годов. Но давайте посмотрим на ту ситуацию изнутри – глазами тех людей, которые жили там и тогда.

Призыв к индустриализации вызывает неподдельный энтузиазм. 1929-й: закладывается Магнитка и уже в 1932-м дает чугун. 1930-й: Ростовский сельмаш, Сталинградский тракторный. 1932-й: вступает в строй Нижегородский (вскоре – Горьковский!) автозавод, начинается строительство Комсомольска-на-Амуре. Появляются первые советские грузовики – АМО, потом ЗИС. Осовиахим собирает в свои кружки молодежь. А песни! А кино! Первый советский звуковой фильм «Путевка в жизнь» (1931) – о перековке бывших беспризорников под руководством воспитателей-чекистов производит фурор. Очереди у кинотеатров, признание во всём мире, а его режиссер Николай Экк становится в 1932-м лучшим режиссером Венецианского фестиваля. Вот живой отклик участников событий тех лет: из дневника К.И. Чуковского. 22 апреля 1936 года. За два месяца до смерти Горького. Съезд комсомола. Присутствует Сталин. В зале – Чуковский и Пастернак. Они восхищены и счастливы. Чуковский записывает: «Пастернак шептал мне всё время восторженные слова... Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью...»
А в это же время Запад после «черного вторника» 29 октября 1929 года и биржевого краха на Уолл-стрите потрясает экономический кризис.

Промышленное и сельскохозяйственное производство падают до уровня начала века. В Западной Европе и США 30 млн безработных, уволенные захватывают предприятия. Кризис закончится только во второй половине 30-х. Как тут было не восторгаться достижениями СССР! Восторгались и свои, и приезжие. Да, был рабский труд. Были смертная казнь за кражу госимущества, насильственная коллективизация, голодомор на Украине, Кубани, в Поволжье, был обман – о выполнении первой пятилетки за 4 года и 3 месяца – и многое другое. Был ГУЛАГ, наконец. Но узнали мы о том, как это всё выглядело на самом деле, через много десятилетий. Мы – а не те, кто свято верил в идею социализма, кто даже за колючей лагерной проволокой прославлял имя вождя.

Сегодня в архивах раскопали, какие бешеные деньги тратились на содержание Горького, его семьи и обслуги. Но, во-первых, его дом был представительским центром, где бывал Сталин и принимали зарубежных гостей. Во-вторых, маленькая деталь, которую нынешние критики почему-то упускают. Произведения Горького издавались в СССР огромными тиражами, а гонораров за это ему не платили. Так что, если бы пересчитать, сколько давал государству он и сколько оно ему возвращало, то еще неизвестно, каков был бы баланс...

Конечно, Горький видел не только реальный энтузиазм, но и проявления низости, и приспособленчество и стремился силой своего авторитета оградить от ударов тех, кого считал честными и преданными идее. Приходилось ему и юлить. Но не надо забывать, что Горького нельзя равнять с другими эмигрантами – не вернувшимися на родину. Те, как правило, были из высшего либо среднего классов, а Буревестник – из низов. Он смотрел на перемены в России другими глазами. Когда он понял, что перед ним тупик, было уже поздно. Поэтому давайте говорить не о том, что Горький продался советской власти, как это выглядело внешне, а говорить о трагедии Горького. Тем более, что теплоход приближается к Одессе, и до развязки остается совсем немного...

© Samuil Kur, 2010

Продолжение следует