Оправдание святой грешницы - 2

Issue #796, Author: Самуил Кур

Документально-психологическое расследование

Продолжение. Начало в №795

3. Двое в одной лодке, не считая остальных

Петроград встретил свою поклонницу без должного почтения. Дул ледяной промозглый ветер. Плохо одетые люди изредка возникали на замусоренных проспектах и спешили куда-то по своим делам, пугливо оглядываясь на патрули. Добыть какую-либо еду было практически невозможно. Муре повезло – ей удалось купить продовольственную карточку. Это обещало какой ни есть, но паек, а, значит, спасение от голода. Ее арестовали на третий день пребывания в городе: карточка оказалась фальшивой...
Она очутилась в камере, битком набитой представителями «вольных профессий» - ворами, грабителями, проститутками. Надо было что-то делать, чтобы не задержаться здесь надолго. Ее осенило внезапно: если уж Петерс ее отпустил, то, наверное поможет. Но звонить заместителю Дзержинского начальник отказался. Это ее расстроило, но не сломило. Первая попытка не удалась – значит, придется переждать немного. А пока события идут своим чередом, давайте отвлечемся на несколько минут.
Пока события идут… В самом начале своей книги “Железная женщина”, а, точнее, в предисловии к ней, Нина Николаевна Берберова поведала о прямо-таки жутком факте. Когда после ареста в Москве Муру привели на допрос к Петерсу, тот извлек из толстого дела 5 фотографий и показал их ей: она в объятиях у Локкарта; она у него на коленях; они оба в постели. От потрясения Мура впервые в жизни потеряла сознание и, чтобы привести ее в чувство, пришлось вылить ей на голову графин воды. Там же, в предисловии, в примечании к этой информации Нина Николаевна сообщает, что рассказала ей об этом сама Мура в 1924-м году в Мариенбаде, когда Берберова мыла голову, а та поливала ей из кувшина. Эта, такая домашняя, деталь – процесс мытья головы – заставляет нас поверить в правдивость воспоминаний сразу и безоговорочно.

Хотя и возникают некоторые вопросы. Почему Петерс показал эти фотографии именно Муре? Ведь скомпрометировать ее было не перед кем. Мог, правда, существовать такой расчет: из опасения навредить Локкарту его пассия расколется и сообщит какие-то важные сведения. Но о связи Локкарта и Муры не знали в то время в Москве разве только Минин и Пожарский, застывшие на Красной площади.
Нина Берберова уточняет, что Мура ничего не рассказала о произошедшем Брюсу. Короче говоря, об этой страшной тайне знали после мытья головы в Мариенбаде только двое – бывшая заключенная и будущая писательница. И вот тут мы подходим к самому интересному моменту наших рассуждений: никаких интимных фотографий у Петерса не было и быть не могло!

Дело в том, что технический уровень фотокамер в те годы не допускал тайных съемок в закрытых помещениях. Аппаратура была громоздкой, установить ее скрытно было невозможно, после каждого снимка надо было менять пластинку. Для того, чтобы сделать такие снимки, как те, о которых говорит Берберова, фотографу следовало бы установить свою треногу непосредственно в спальне и давать указания паре – как и куда подвинуться и какую позу принять. Идея о возможности использования фотографии как средства тайного наблюдения, пересъемки документов и так далее появилась лишь накануне Второй мировой войны, когда и была создана соответствующая аппаратура.

А поскольку таких приемов попросту не существовалоо– реально или в замысле – ни в 1918-м, ни в 1924-м году, то не только упомянутых выше фотографий никогда не было, но и рассказывать о чём-то подобном Мура не могла. Остается единственный вариант – историю с фотокомпроматом выдумала сама Берберова в конце 70-х годов, когда писала свою книгу. Логично спросить: для чего ей это было нужно? Ответ очевиден: читатели 80-х и последующих лет, отлично знающие, что интимные фотографии – эффективный способ вербовки, ни секунды не сомневались, что таким образом Мура стала агентом ЧК. И уже с первых страниц “Железной женщины” рассматривали все события муриной жизни именно через эту призму.
Да, но зачем Берберовой, заявившей в том же предисловии, что она пишет абсолютно объективную книгу, понадобился именно такой образ Марии Закревской, фактически ее дискредитирующий? Это интересный вопрос, и мы к нему еще вернемся…

Муре всё же удалось добиться своего, ее освободили. На воле так легко дышалось! Однако здесь не кормили. Да и жить негде. Приют найти удалось, с хлебом обстояло хуже. Продовольственную карточку дают только работающим. А работы нет. Проходит несколько месяцев, и Мария Закревская случайно сталкивается с давним знакомым. Его зовут Корней Иванович Чуковский, во время войны она не раз встречала его в Англо-Русском обществе. Выясняется, что бывший друг Англии теперь сотрудник только что созданного издательства “Всемирная литература”. Разговор начинается со стандартной для Муры фразы: “А нет ли у вас работы?” “А что вы умеете?” “Я знаю английский и французский, могу переводить книги на русский”. “К этому мы еще не готовы. А простую канцелярскую работу осилите?” “Когда начинать?”

Однажды на одном из редакционных совещаний “Всемирной литературы” появляется самый главный шеф – Максим Горький. Скромный технический работник Мария Игнатьевна Закревская одета по тогдашней петербургской моде – по принципу “что удалось достать”. На ней потертое черное платье и старый британский армейский плащ цвета хаки. Тем не менее, зоркий писательский взгляд выхватывает из пестрого конгломерата присутствующих именно ее. И не только выхватывает. Горький прямо на глазах молодеет, становится статным, красноречивым и остроумным. Мура с любопытством присматривается к человеку, который является знаменитостью мирового масштаба. Вторым после Л. Толстого в табели о рангах русской литературы. Воодушевление шефа замечают все. Корней Чуковский позже запишет в своем дневнике: Горький, хотя не говорил ей ни слова, но “всё говорил для нее, распустил весь павлиний хвост”.

А Мура всё поняла сразу. Ей было знакомо это чувство, этот невидимый, но мощный, исходящий от мужчины импульс, который воспринимаешь чаще всего как приятное, но ни к чему не обязывающее явление; от которого иногда ограждаешься щитом неприятия; или… или, что бывает редко, но бывает – открываешься ему навстречу. На сей раз неприятия не было, и хотя сердце не спешило открыться, самолюбие подсказывало, что главное – впереди.
Стыдно признаться, но в тот момент она еще не знала о Горьком почти ничего.
А Буревестник революции был на самом гребне вала, взметнувшегося в 1917-м и разделившего мир на две непримиримые части – поддерживающих и осуждающих. Может быть, самое удивительное заключалось в том, что он был среди вторых. Не успели большевики заявить, что социалистическая революция, которой так долго ждала Россия, свершилась, как в газете Горького “Новая жизнь” появились его “Несвоевременные мысли”. В серии статей в течение более чем полугода он высказывал всё, что думал, о действиях новых хозяев страны, - о жестокостях, бессмысленной резне и о палаческих наклонностях вождя – Владимира Ленина.

Октябрьская революция – авантюра, русский народ заплатит за это озерами крови. “… Большевизм – национальное несчастие, ибо он грозит уничтожить слабые зародыши русской культуры в хаосе возбужденных им грубых инстинктов”.
“… Ленин, конечно, человек исключительной силы…он обладает всеми свойствами “вождя”, а также необходимым для этой роли отсутствием морали…”
“… Поголовное истребление несогласномыслящих – старый испытанный прием внутренней политики российских правительств… почему же Владимиру Ленину отказываться от такого упрощенного приема? Он и не отказывается…”
Большой любви к Горькому эти мысли в ленинском стане не вызвали. Но в глазах крупных деятелей культуры зарубежья и вынужденно покинувших страну эмигрантов он заслужил бесспорное уважение. Большевистские заправилы поступили с Буревестником просто – точно по схеме, которую он обличал, и так, как они делали это потом, в последующие 70 лет: его обругали, обвинили в пособничестве врагам, а газету “Новая жизнь” закрыли, лишив писателя трибуны.

На этом, однако, злоключения Алексея Максимовича не закончились. Петроградом правил Зиновьев – пособник и дружок Ильича, это вместе с ним Ленин прятался в шалаше в Разливе. Более мерзкого человека, чем Григорий Евсеевич Зиновьев, сыскать было трудно. Он невзлюбил Горького и делал всё для того, чтобы испортить ему жизнь. Он вообще ненавидел людей умных, порядочных, самостоятельно мыслящих. В городе были созданы “тройки”, исправно трудились расстрельные команды и лилась кровь.
Горький заступался за многих – ученых с мировым именем, деятелей искусства, писателей, даже бывших министров и членов царской фамилии. Как-то, уже в конце 1920 года, к нему обратится из Москвы за помощью известный поэт и литературный критик Владислав Ходасевич. Его, хронически больного, с туберкулезом позвоночника, хотят забрать в армию. Горький спасет его от неминуемой смерти и пригласит в Петроград. Он поможет ему с работой и жильем, устроит в Дом Искусств, созданный по настоянию Алексея Максимовича, как пристанище и творческий центр для писателей.
Ходасевич будет потрясен бескорыстной деятельностью Горького и позже напишет: “ У него просили заступничества за арестованных, через него добывали пайки, квартиры, одежду, лекарства, жиры, железнодорожные билеты, командировки, табак, писчую бумагу, чернила, вставные зубы для стариков и молоко для новорожденных, - словом, всё, чего нельзя было достать без протекции. Горький выслушивал всех и писал бесчисленные рекомендательные письма”.

Обо всём этом Мура узнает постепенно, а потом и сама увидит беспокойную жизнь Буревестника вблизи. Потому что Корней Иванович Чуковский, скорее всего, по просьбе своего шефа, приведет Марию Игнатьевну секретарить к нему домой. Сначала после трудового дня она будет уходить, а однажды останется – и работать так удобнее, да и уходить-то особенно некуда. Ей выделят комнату, и она станет полноправной жиличкой в обители знаменитого писателя.
А обитель эта на Кронверкском проспекте, дом 23, расширенная за счет соединения двух квартир, представляла собой явление воистину неординарное. Масса близких и знакомых живет и кормится здесь – разумеется, на деньги Горького. За столом собирается обычно человек пятнадцать, не меньше. У каждого постоянного жителя есть прозвище. Скажем, сам Хозяин – Дука, что должно свидетельствовать о его герцогском положении.

Мура быстро становится своей в этой компании. Работы у нее хватает – она отбирает газетные статьи, сортирует почту, а, главное много переводит: на русский – с английского, немецкого, французского письма из-за границы Горькому, а с русского на соответствующий язык – его послания зарубежным адресатам. Более того, она берется за внутренний порядок (точнее – беспорядок), и вскоре обстановка в ковчеге удивительным образом меняется. Мура переселяется в соседнюю с Хозяином комнату. Происходит неизбежное – то, к чему она давно готова и хочет этого. Хочет так же, как и Горький. Дука влюбился, и не на шутку. А Муру гложет вполне объяснимое любопытство: кто был до нее? Кто они – женщины Горького?
Она узнает много интересного.

Алексей Максимович женат. Когда только начиналась его литературная слава, он познакомился с Екатериной Павловной Волжиной – корректором “Самарской газеты”. Красивая, стройная, серьезная девушка. Они поженились в 1896-м – Алексею было 28, Екатерине – 20. Сын Максим родился через год, а еще через четыре года – дочка, Катя. Хороший дом, всё складывалось удачно и прочно. Но…
На сцену выходит Маша Юрковская. Причем, на сцену – в буквальном смысле этого слова. Родившись в актерской семье, она с детства обладала артистическим даром. Ее красота сражает мужчин. Серьезных мужчин. Статский советник Андрей Желябужский (на 18 лет старше ее) становится ее мужем. С ним и с двумя детьми она попадает из Тифлиса в Москву. Известный текстильный фабрикант Савва Морозов, человек умный, талантливый, учившийся в Кембридже, забывает всё на свете, увидев потрясающую актрису и ее игру. В только что открывшемся – по его инициативе и на его деньги – Московском Общедоступном Художественном театре она – прима. Теперь Морозов тратит огромные суммы не только на театр, но и на нее. Прима уже не носит ни своей девичьей фамилии, ни фамилии мужа; ее новое, сценическое, имя – Мария Андреева. В 1900 году во время гастролей в Крыму она знакомится с Алексеем Пешковым, уже тоже сменившим фамилию на псевдоним – Максим Горький. Роковая встреча. В 1902 году Станиславский ставит в МХТ горьковскую пьесу “На дне”, и оглушительный успех спектакля, наряду с автором и режиссером, разделяет и новая знакомая писателя, блестяще сыгравшая Наташу.

Андреева, напичканная, как и многие артисты, левыми идеями, втягивает своих обоих мужчин в святое дело помощи революционерам. Горький – из народа, ему проще. Савва Морозов теряет голову и, хотя никакого влечения к социал-демократам не испытывает, ради Андреевой вкладывает бешеные деньги в РСДРП. Родственники объявляют его сумасшедшим (возможно, не без оснований). Всюду разлад – в его семействе, в его театре, с его любимой. В 1905 году, в Каннах, на берегу Средиземного моря он стреляется (или его убивают те, кому он помогал, - тому есть много свидетельств). Напоследок он оставляет женщине, ставшей объектом его трагической привязанности, страховой полис на предъявителя – на 100 тысяч рублей. Конечно, из полученных денег большую часть она тут же отдает партии. Так же решительно, как отдала свою любовь молодому гению с волжским говорком. Да и можно ли было устоять, если Горький, написавший поэму “Человек”, подарил ее рукопись Андреевой с такой надписью: у автора крепкое сердце, из которого Мария Федоровна может сделать каблучки для своих туфель. Савва Морозов видел это посвящение…

С конца 1903 года Мария Андреева – гражданская жена писателя. В следующем году Алексей Максимович порывает со своей семьей. Новоявленная пара отправляется в Америку собирать деньги для большевиков. Марии Федоровне, поставившей – ради Горького – крест на театральной карьере, достается от благочестивых американцев по первое число. Для них невенчанная жена – страшнейшее оскорбление нравственности. (Можно ли поверить сегодня, в первом десятилетии 21 века, когда бойфренды и герлфренды считаются совершенно нормальным явлением, что такое когда-то было возможно в Америке!) В России тем временем революционеров сажают в тюрьмы. И Леша, как его звала Мария, возвращаясь вместе с ней из-за океана, поселяется в Италии, на острове Капри. В почти земном раю. Впрочем, как известно, с милым рай и в шалаше. Но…
Андреева отличалась властным характером. Бывала порою очень резкой. Она из-за этого и в театре вдрызг разругалась со Станиславским. Ее командирские замашки стали раздражать Лешу, что явно отражалось на его поведении. Совместная жизнь становилась невыносимой. В конце 1912 года Андреева покидает “земной рай”.
Можно подумать, что в этом была какая-то закономерность. 8 лет – с 1896 по 1904 – прожил Горький с Пешковой. Теперь 8 лет – с Андреевой. Екатерина Павловна с сыном Максимом попыталась вернуться к мужу, но восстановить прежние отношения не удалось.
В том же 1912 году на Капри приезжает друг Горького, издатель Александр Николаевич Тихонов с молодой женой Варварой Васильевной. Она становится горьковской пассией и отбудет положенный ей срок в 8 лет.

С несколькими действующими лицами этой саги о женщинах Буревестника Мура уже успела познакомиться. Тихонов возглавлял издательство “Всемирная литература”. Когда праздновалось 50-летие Горького весной 1919-го (он предпочитал быть на год моложе, чем на самом деле), Варвара принимала гостей в качестве хозяйки. Да и покинула она Кронверкский совсем недавно, перед появлением там Муры. А Мария Федоровна Андреева вообще была неизменной обитательницей этой квартиры.
Собственно, она-то и сняла ее, когда после царской амнистии Горький вернулся в Россию и принял предложение Андреевой поселиться рядом, но, разумеется, - порознь. Бывшая прима ничуть не изменилась, оставаясь в ковчеге как бы главной над всеми. Здесь жили и ее дети и прислуга. Власти наделяли ее всякими должностями, она руководила петроградскими театрами и была в давних хороших отношениях со всеми вождями. У нее появился секретарь – невысокий плотный молодой человек, на 21 год моложе ее, бывший присяжный поверенный, ныне активный сторонник советской власти. Андрееву он устраивал по всем статьям. Звали его Петр Петрович Крючков, и его роль в дальнейших событиях чрезвычайно важна.

Проходит некоторое время и выясняется, что Мура сумела покорить всех постояльцев горьковского дома, даже саму Андрееву. Она деловита и не чурается никакой работы. Она доброжелательна и уважительна. Про Дуку и говорить нечего – для него она незаменима. Не только в ведении его корреспонденции – беседы с ней, особенно на близкие ему темы, незабываемы и наполняют его творческой энергией. Она умеет слушать, а ощущать внимание и понимание со стороны собеседника – это такое счастье, которое Горький редко испытывал в своей жизни.
У них устанавливаются отношения, удивительные для людей, теснейшим образом связанных друг с другом: они на “Вы”, он ее не зовет иначе, чем “Мария Игнатьевна”, она его – только “Алексей Максимович”. Кажется, в сыром и холодном Петрограде ему лучше и теплей, чем в благодатной Италии. Алексей Максимович готов предложить Марии Игнатьевне Закревской-Бенкендорф стать его женой. Он не сомневается в ее согласии. Но решает для начала прозондировать почву. Она отвергает эту идею наотрез.

Дука потрясен. Конечно, Екатерина Пешкова до сих пор – его официальная супруга, но ликвидировать их союз – пара пустяков, сейчас это делается быстро. В чём же дело? Маше Андреевой так хотелось услышать от него, Леши, заветные слова! Не дождалась, у него и мыслей подобных не было. Его Екатерина терпеть не может артистку – за многое, и в том числе за то, что сбила Алексея с пути, вовлекла в революционные передряги и испортила ему жизнь. Но та же Екатерина Павловна с симпатией относится к Марии Игнатьевне, она много слышала о ней от сына, Максима. Да и сама Андреева признала новую хозяйку ковчега. Так что для всех вокруг она своя. Надо всего лишь сделать маленький шажок, чисто формальный – узаконить положение вещей. И на тебе – такой конфуз!
Горький обиделся. Он умел это делать классически – лицо его становилось безразлично отрешенным, он смотрел мимо человека, не желал разговаривать и выходить из своей комнаты. На сей раз демонстрация оскорбленного чувства продолжалась недолго – в глубине души Дука был мягким и отходчивым, особенно с теми, кого любил. А Марию Игнатьевну он любил и представить свое существование без нее уже не мог. Тем более, что сама виновница горьковской обиды вела себя по отношению к нему по-прежнему непринужденно и нежно.

Была еще одна веская причина не разводить страсти-мордасти – ожидался приезд гостя, знаменитого английского писателя-фантаста, автора “Войны миров” и “Машины времени” Герберта Уэллса.
Уэллс появился в Петрограде с сыном Джипом осенью 1920 года. По начальным буквам его двойного имени Herbert George и в Англии и за ее пределами все звали его HG – Эйч Джи. У него была запланирована важная встреча в Кремле, и в связи с этим Горький пригласил его к себе. 5 октября Эйч Джи выехал в Москву, 6 октября встретился с Лениным и в тот же день вечером вернулся в Петроград. На Кронверкском ему выделили мурину комнату, она перебралась в другую, но, разумеется, по предложению Горького, стала для Уэллса гидом и переводчиком.
Мария Игнатьевна показывала английскому гостю город, водила его на заседание Петроградского совета, и он, выступая там с речью, вручил ее письменный перевод на русский председателю, как только тот, бурно восторгаясь, заявил: “Мы сразу же напечатаем ваше выступление!” Такой ход подсказала ему Мура, предупредившая заранее: “Если вы этого не сделаете, они тут же исказят ваши слова в свою пользу и на весь мир раструбят, что Герберт Уэллс восхищен советской властью”. Понятно, что в итоге речь в газетах не появилась.

Эйч Джи впервые попал в Петербург в 1914-м, тогда это был прекрасный город, столица империи. Сейчас он его не узнавал. Но куда более сильное впечатление, чем опустевшие улицы, производили на него энергия и эрудиция обаятельной спутницы. Он смотрел на нее влюбленным взглядом. Экскурсия растянулась на две недели.
Возвращаясь домой, Мура долго не могла уснуть. Разговоры с Эйч Джи затронули в ней давние воспоминания о беззаботной жизни, о том легком стиле светских бесед, от которого она уже почти отвыкла. В последние дни она стала задумываться: а что дальше? Ее устраивало положение в горьковском ковчеге. Для смутного времени это был наилучший выход. Кров, работа и любовь. Защита от напастей. Общение. Но не навсегда же она заперла себя в этой квартире! Непроходящая тревога – ее дети. Как они там без нее? Что бы ни происходило, они должны оставаться на родине своего отца. Здесь у нее нет ничего и никого. Сестры, скитавшиеся по югу, оказались во Франции. Мать умерла. Да и почва под ногами тихонько, почти незаметно, начинает колебаться. Рано или поздно ковчег развалится. Придется уходить. Куда? С кем?

У нее есть три возможности: Россия, Эстония, Англия. Россия – во мгле, как верно заметил на днях Эйч Джи. Какое будущее может ее здесь ожидать? Подруга Горького? Надолго ли? Судя по тому, что она узнала, он мужчина любвеобильный. Она к нему очень привязана. Но и его судьба выглядит совершенно неопределенной. Пока еще он в силе, однако умудрился перессориться со всеми большевистскими вождями. Вожди не столько симпатичны, сколько одержимы. Один Зиновьев чего стоит. А она к тому же из дворян, бывшая жена царского дипломата… У Горького нередко появляются яркие личности. С Уэллсом очень интересно, как всегда с человеком, который мыслит нешаблонно. У мужчин это бывает. Гораздо чаще, чем у женщин… Поэтому и гибнут они чаще. Летят головы. Умные головы. И, глядя на других, никто не уверен, что своя – останется на плечах…
Нет, в России ее ничего хорошего не ждет.

Эстония – рядом. Счастливые годы ее молодости. Йендел. Ревель. Пока дети подрастут, придется жить там. Точнее – часто бывать. Здраво рассуждая, эта страна не для нее. Задворки Европы. Картофельная республика. Остаться там навсегда – значит захиреть и погибнуть. Ей придется зарабатывать, а делать это она сможет единственным способом – переводами. С русского на… конечно, на английский, которым она прекрасно владеет. В Эстонии хорошо иметь усадьбу или уголок для отдыха. В Россию хорошо приезжать – вдохнуть родной воздух, без него трудно. А для работы и нормальной жизни остается одна страна – Англия. Там есть друзья, почтительное отношение к уму и титулам, уважение к даме. Там есть прошлое, на основе которого можно строить будущее.

Лежа в удобной постели, Мура вспомнила, как она возвращалась с Эйч Джи с заседания Петросовета, вспомнила его горячие слова и огонь в глазах. В эту ночь, неслышной тенью проскользнув мимо заполненных постояльцами помещений ковчега, Мура материализовалась в полнокровную женщину в спальне Герберта Уэллса. “Уступая моей мольбе”, - запишет через годы Эйч Джи, вспоминая такой яркий последний аккорд своего пребывания в осеннем Петрограде 1920 года.
Английский гость покинул Россию с незабываемыми впечатлениями. Может, именно поэтому он так миролюбиво выстроил свою книгу об этой поездке. Возвращаясь домой через Таллинн, он, как и обещал своей переводчице, задержался там – выяснить ситуацию с ее детьми. Вскоре она получила от него письмо. И, хотя сведения были ободряющими, их вполне объяснимая краткость подтолкнула Муру к решительным действиям. Граница с бывшей Эстляндией, а ныне буржуазной Эстонией, была, как и положено, на замке – в первую очередь, с российской стороны. В декабре 1920 года Мура решается пересечь ее нетрадиционным путем – по льду Финского залива. В сопровождении проводника она почти добирается до цели, но в последний момент ее замечают чекисты.

И снова знакомая камера на Гороховой улице. Но теперь здесь, в ЧК, знают, какая птичка попалась в их сети, и сообщают о своем улове на Кронверкский. Горький немедленно бросается выручать свою Марию Игнатьевну. Нарушительницу границы отпускают домой. Между тем, четвертый год Мура оторвана от своих малышей. Павлику уже 7, Танюше – 5. В этом возрасте дети так быстро меняются! Алексей Максимович не может не сочувствовать Марии Игнатьевне и хлопочет о выдаче ей разрешения на выезд. Вместе с тем, он понимает, что обратно она не вернется. 19 мая 1921 года, получив необходимые документы, Мура покидает северную столицу.
Путешествие проходит довольно гладко, уже в ночь на 21-ое она обнимает своих детей. Правда, сразу по приезде ее арестовали, но потом выпустили. Правда, возле дома постоянно торчит шпик, но – что поделаешь, подруга Горького – здесь не лучшая аттестация, и над ней, как дамоклов меч, висит подозрение в большевизме.

А в Петрограде на Кронверкском атмосфера неуловимо меняется. Хозяин часто бывает раздраженным. Всё меньше гостей садится за обеденный стол. Андреевой предложили работу в советском торгпредстве в Берлине, и она уезжает туда вместе с Крючковым – продавать за рубеж российские художественные ценности.
Петроград живет обычной жизнью – приказы, аресты, расстрелы. Голод и болезни. Тяжелобольному Александру Блоку нужно срочное лечение за границей. Его не выпускают, несмотря на просьбы Горького. Через две недели после его похорон, 24 августа 1921 года, по сфабрикованному обвинению в заговоре и шпионаже в пользу Франции расстрельная пуля обрывает жизнь еще одного мастера русской поэзии – Николая Гумилева.
Горький не успевает заступаться за арестованных. Его время уходит на письма, поездки, звонки. Дука устал. Дука тоскует без Муры. Но – свято место пусто не бывает. На Кронверкский возвращается Варвара Тихонова с дочкой Ниной – между прочим, внешне как две капли воды похожей на Алексея Максимовича.

Для самого хозяина квартиры последние месяцы складывались так, что впору было задуматься о собственной участи. Его ругали в большевистской печати. Владимир Ильич вдруг стал проявлять трогательную заботу о его здоровье и настойчиво советовал ему уехать за границу. Лечиться. А если “не поедете – вышлем”, якобы в шутку заявил вождь пролетариата пролетарскому писателю. Стало ясно, что все горьковские штучки – возмущения арестами и убийствами, защита интеллигенции, которая, по определению Ленина, - “говно”, всякие Дома ученых и комитеты, письма за границу и т. д. – всё это стало поперек горла новой власти, и от неудобной знаменитости хотят избавиться. Горький понял: пора уезжать – побыстрее, подальше и оставаться там подольше.
Вообще-то, план действий был еще раньше оговорен с Марией Игнатьевной: они встречаются за границей и продолжают совместную жизнь. Пятидесятилетнего писателя этот план устраивал абсолютно. Мура словно была создана для того, чтобы идеально подходить ко всем граням его творческого существования – как любовница, собеседник, помощница, советчик. Уже более полугода, как она уехала. Ну что ж, до их встречи остается совсем немного.

В этот решающий момент его жизни он получает известие, что в Эстонии Мура собирается замуж…
Ситуация в Таллине складывалась нелегкая. Родственники погибшего мужа требовали публичного покаяния в газетах – признать, что она против большевизма. Угрожали судом чести – почему осталась в России и как уцелела? Мура ведет себя гибко, главное – чтобы дети здесь, на родине их отца, имели свое жилье. Она заявляет, что ноги ее больше в России не будет. Для чести Бенкендорфов это важно. Постепенно расположение родственников возвращается.
Остается еще один нюанс – в страну она въехала, но надо иметь и возможность выехать. Свободу передвижения гарантирует только эстонский паспорт. А его-то у нее нет. Адвокат предлагает выход: выйти замуж.

- Я вам найду хорошую партию, - уверяет он. – Думаю, сделать это будет нетрудно.
Мура улыбается:
- Я не готова к такому повороту событий.
- Давайте уточним: ваш брак будет фиктивным. Ни к чему не обязывающим.
Мура реагирует сразу:
- Интересный вариант. Что он мне даст?
- Эстонское гражданство и открытые границы.
- А моему будущему партнеру?
- Зависит от него. Есть у меня на примете один свободный мужчина. Николай Будберг. Барон.
- Что ему нужно?
- Деньги.
Мура расхохоталась от всей души:
- Откуда же я их возьму?
- Видите ли, барон – игрок. И гуляка. Всё, что можно было, он уже просадил. В Таллинне ему теперь нечего делать. Он мечтает вырваться в Европу и там развернуться. А то, что в данный момент вы на мели, так ведь деньги – такая штука: сегодня их нет, а завтра они есть.
Будберг оказался приятным малым. На сухощавом лице была отражена вся его биография – и прошлая, и будущая. Мура ему понравилась. Однако дешево продавать себя он не собирался. Барон желал получить приличную сумму, причем не по частям, а всю сразу. Замечательная твердость характера для мужчины! Увы, с противоположной стороны подкрепить ее было нечем.

Для Муры наступила трудная – и счастливая пора. С потенциальным женихом приходилось постоянно лавировать, оттягивая неясный финал – и шансов не видно, и бросить жалко. Зато она наслаждалась близостью с детьми. Понимала, что их ждет впереди – не часто доведется быть вместе. Заглянув тайно в советское представительство в Таллинне, Мура узнает, что Горький выехал за границу и остановится в Гельсингфорсе. Под российским дипломатическим прикрытием она спешно вырывается в Финляндию – до нее дошла неприятная новость: Дука покинул свой ковчег не один.
Горький оставил Петроград 16 октября 1921 года. Вместе с ним в специальном вагоне отправились за границу издатель Зиновий Гржебин с семьей и Варвара с дочкой. После появления в горьковском стане Муры выездная секретарша сразу отошла в тень. (Дамы, сопровождающие с совершенно определенными целями в поездках своих шефов, числятся при них “секретаршами”. Такова традиция).

Почти две недели провели вместе Мария Игнатьевна и Алексей Максимович в финской столице. Поговорить было о чём. Для того, чтобы восстановить свое положение, Муре хватило одной ночи. Варвара, по сути, была женщиной на черный день, в то время как соединить свою судьбу с Марией Игнатьевной он почитал бы за великое счастье. О том, какое впечатление произвели гельсингфорские каникулы на Буревестника, можно судить по его письму в Петроград: “В Финляндии видел Марию Игнатьевну… Похудела, стала как-то еще милее и по-прежнему всё знает, всем интересуется. Превосходный человек!..”
Горький успокоился, предстоящее замужество Марии перестало его волновать, их будущие отношения представлялись ему в радужном свете. Мура, со своей стороны, выпросила полгода для урегулирования целого букета семейных проблем и получила важную для нее финансовую помощь. После чего оба участника мирных переговоров разъехались на исходные позиции: Мария Игнатьевна - в Таллин, Алексей Максимович – в Берлин.

Николай Будберг получил обещанные деньги и сразу же после регистрации брака тоже отбыл в столицу Германии. Мура стала баронессой Будберг и обладательницей эстонского паспорта. Ее новый муж разобрался с доставшейся ему суммой быстро. Справедливо полагая, что он человек семейный, Николай в течение некоторого времени будет терзать жену, требуя от нее дополнительных инвестиций в игорный бизнес. С большим трудом Муре удастся спровадить барона в Южную Америку, а через несколько лет оформить развод.
Интересно, что ближайшие родственники Горького часто выпадали из сферы его внимания, вращаясь по другим орбитам. Законная жена, Е. П. Пешкова, женщина безусловно незаурядная, придерживалась умеренных взглядов и состояла в руководстве партии эсеров. А после ее разгона возглавила странную для советской власти организацию – Политический Красный Крест, но, благодаря дружбе с Дзержинским, настойчиво и во многом успешно вела ее сквозь несентиментальные дебри революционного правосудия. С несколькими помощниками она помогала заключенным одеждой, питанием, организовывала связи с родственниками и даже просьбы о пересмотре дел. У нее был поклонник, которому она ответила на его чувство.

Ее и Горького сын Максим (их дочка умерла в раннем возрасте) был связующим звеном между ней и очень важными для нее людьми. С его отцом она оставалась в хороших отношениях. У Дзержинского Максим начинал свою службу – пробовал себя в роли чекиста. Знал он и Ленина. А в 1921-м стал дипкурьером в Берлине, женился, и его молодую жену-красавицу Надежду Алексеевну уже успели, по принципу «ковчега», наделить прозвищем «Тимоша».
В итоге, оказавшись за границей, Дука встретился почти со всеми бывшими обитателями квартиры на Кронверкском, да еще приехала его проведать Екатерина Пешкова. В немецкой столице он пробыл недолго. Сначала перебрался в Шварцвальд – самое теплое место Германии, потом к морю, и наконец, обосновался в Саарове, недалеко от Берлина. Здесь уже полновластной хозяйкой становится приехавшая к нему, наконец, Мура.

Между тем, в том же 1922 году, получив с помощью наркома просвещения А. В. Луначарского разрешение на выезд, в Германии появляется Владислав Ходасевич со своей юной спутницей – Ниной Берберовой, которая значится в документах, конечно же, как его секретарша. Владя и Нина часто навещают Горького. С Ходасевичем Алексей Максимович задумывает фундаментальный проект – журнал “Беседа”, который выходил бы в Берлине, но был бы нацелен на Россию. Всё получается замечательно, в Германии есть то, чего нет в Москве, - бумага. Но деятелям большевистской культуры такая литература ни к чему. Организаторы вынуждены закрыть журнал.
А пока приближается зима. По предложению Ходасевичей, решено провести ее в Мариенбаде. Это была совершенно безумная мысль. Летом в Мариенбад (Марианске Лазне), на воды, съезжалась фешенебельная европейская публика. Кончался сезон – всё вокруг пустело. Сырая зимняя погода никого не привлекала. Они оказались в гостинице одни.

То ли отсутствие посторонних помогло, то ли воздух усталые силы бодрил, но перо Горького забегало здесь еще вдохновеннее, чем в Саарове. Он пишет “Дело Артамоновых”. Собственно, выпихнутый из России писатель ждал итальянской визы, чтобы, наконец, действительно полечиться. Ждали визу туда же и Ходасевичи. Они получили ее быстро, без проволочек, и укатили, оставив мэтра зимовать в Мариенбаде. Сюда и прилетела весть о смерти Ленина. Практичная Мария Игнатьевна немедленно уговорила Алексея Максимовича написать очерк для крупнейших газет мира. Деньги были нужны, их почему-то всегда не хватало. Нет ничего удивительного в том, что очерки, появившиеся в советской прессе, в ряде моментов существенно отличались от тех что появились за рубежом. Горький был тут ни при чем, - он писал, что думал, - а Мура всем послала одинаковый текст.

Виза, наконец, пришла. Правда, на Капри итальянские власти Буревестника не пустили. Тогда он выбрал Неаполитанский залив. В апреле 1924 года они с Мурой приезжают в Сорренто. Снимают виллу Иль Сорито – не самую удобную и вместительную, но лучшее из того, что можно было выбрать. Начинается новый этап жизни великого писателя. Под теплым солнцем, в кругу семьи – с Марией Игнатьевной, с сыном и невесткой, с друзьями.

… 29 июля 1924 года в кабинете ведущего работника одного из пражских банков раздался телефонный звонок. Хозяин кабинета снял трубку:
- Локкарт слушает.
Женский голос, с неповторимыми интонациями, голос, который он еще не забыл за минувшие шесть лет, негромко произнес:
- Здравствуй, Брюс.

© Samuil Kur, 2010
Продолжение следует